Окопная проза: 5-й стрелковый батальон в боях под Северодонецком весной 2022 года

[ioncore]

Мой друг по предвоенному (т.е. до 2014 года) Луганску на 24 февраля 2022 года жил в Гостомеле.
В день вторжения он быстро сориентировался и уже во второй половине дня посадил семью в машину и поехал на запад.
Он успел выехать из Гостомеля до оккупации его десантом, и после 30 часов в дороге, около полуночи 27 февраля написал мне: "Отсыпаюсь и утром иду в военкомат".
Попал в новосформированный батальон, который в апреле, не завершив полностью подготовку, отправился на фронт.
Воевал до лета 2022 года под Северодонецком и Лисичанском, был в ближнем бою, убивал, был ранен и тяжело контужен, от последствий контузии и по инвалидности впоследствии уволен из армии.

Текст ниже писал сослуживец моего друга по батальону по ходу событий и выложил в ФБ тогда же, весной-летом 2022 года.
Я сохранил сам текст, но, к сожалению, не записал ни имени автора, ни линк на его посты не сохранил. Не знаю, было ли продолжение и окончание.
Мой друг там в тексте ниже нигде не упоминается, но он один из "радистов с Парохода" и непосредственный участник многих описанных в тексте эпизодов.
Этот текст он читал, видение и оценку автора текста в каких-то моментах разделяет, в каких-то нет, но в целом, как у добровольца (а не принудительно мобилизованного, как автор текста), у него было несколько иное отношение к происходящему.
Автор текста, насколько я помню, после описанных в этом тексте событий ушел в отказники. Мой друг потом был прикомандирован к другим частям, попал в окружение под Лисичанском, выбирался из него и уже в июне вместе с остатками батальона поехал на переформирование.


(Первая глава.)

Я хотел бы поделиться с вами своей персональный историей этой войны. Я называю это "Похождения пушечного мяса" (или "Как я оказался на передовой в джинсах и с набором лейкопластырей"). Когда я рассказывал отдельные случаи своим знакомым, они говорили: "Такого не может быть! У нас же не диктаторская Россия, где не ценят жизни людей". "Это просто какой-то кошмар из времен Советского союза".
Однако вот как все было...

Поздним вечером первого марта я привёз жену и ребёнка в Ужгород, к границе со Словакией (это тоже отдельная история бегства через полстраны). По наивности я тоже шёл с ними, думая, что непригоден к военной службе (в моем временном удостоверении, выданном вместо военника, написано "непригоден в мирное время, ограничено пригоден в военное время"), вот я и подумал, что ничего страшного не будет, если спросить. На мой вопрос мне тут же выписали повестку в военкомат ("явиться немедленно"). Мне велели вызвать такси и ехать в военкомат прямо среди ночи. Хоть я и не сделал ничего незаконного - не предлагал взятки и не пытался перейти границу тайком - просто спросил - но по тону, каким со мной говории, я понимал, что оттуда я уже не выберусь. Я поцеловал сына, спящего в палатке Красного креста, обнял на прощанье жену и пошёл обратно в сторону своей родины. "Как же я буду воевать с моим зрением? - спросил я у человека в форме, спросил чисто риторически и для поддержания беседы, пока ожидал такси, - Я же могу в своих выстрелить". "В армии есть много разных работ и функций, не обязательно только стрелять", - пояснил он. (Забегая немного вперёд, скажу, что через пару дней я буду стрелком в стрелковом батальоне.)

В военкомате никто, казалось, и не слушал, что я говорю. Мне сказали отметиться у такого-то стола, взять какие-то бланки и стать в очередь на медкомиссию. Добродушная врач-офтальмолог установила, что моя близорукость ещё больше усилилась с момента прошлой комиссии и нацарапала на бланке ряд статей и врачебных формулировок, на основании которых глава комиссии признал меня вполне годным и отправил дальше по кабинетам. Очереди в Ужгородском военкомате были огромные, волонтёры предлагали воду и бутерброды, так как многие сидели там по несколько суток - формировались партии и куда-то отправлялись. Я достоял в очереди до закрытия, и мне выписали новую повестку на завтра. Четвёртого марта на моих документах написали 7089. Вместе с другими "попавшимися" (в основном из других областей) меня посадили в желтый маршрутный автобус. Зашёл помолиться за нас и благословить священник, и мы поехали.

В моей партии оказалось много людей, вроде меня, с проблемами здоровья, людей, как и я, немолодых, и, как и я, без предыдущего опыта военной службы. "Вы будете чем-то вроде теробороны, - успокаивали нас по приезду в часть, - останетесь в Закарпатской области, и будете, например, стоять на блокпостах и охранять какие-то объекты". "Но, - добавил успокаивающий голос как бы вскользь, - если будет соответствующий приказ, то могут назначить и другие цели..." (Сейчас, оглядываясь назад сквозь полтора месяца абсурда и преступной халатности, понимаешь, что приказ уже тогда лежал в столе чьего-то кабинета, только ещё без даты и подписи.)

Так я оказался в новосформированном Пятом стрелковом батальоне на должности стрелка. (В моем удостоверение было записано "специальность - делопроизводство", и я двадцать лет работал переводчиком английского языка, в том числе переводил занятия британских военных инструкторов для наших военнослужащих в рамках операции Orbital, но людям, организовующим оборону родины, показалось, что я принесу больше пользы, роя окопы и стреляя из АК-74 (82-го года выпуска). В нашей третьей роте было ещё три расконсервированных пулемёта Максима образца 1914 года, но ими занимался другой взвод.

Среди моих соратников были трое киевских программистов. Их иногда задействовали, чтобы набирать в таблицах эксель бесконечные списки с личными данными. Но в остальное время они как и все остальные - юристы, преподаватели, агрономы, строители - учились разбирать автоматы, рыть укрепления и метать гранаты.
Но надо заметить, учёбы особой и не было. Первые две недели мы занимались хозяйственными делами - переносили туда-сюда ящики, получали форму и обувь (не все размеры нашлись, на меня и ещё с десяток людей так и не привезли ни "пиксель" (китель и штаны), ни берцы, и через месяц сказали купить за свои деньги ("Вы же получаете зарплату", - резонно заметил командир роты.) Я как-то замешкался с этими покупками (тем более, что из части выпускали редко и неохотно), и в результате отправился на передовую в своих джинсах и чёрных зимних ботинках. Но это, как говорится, сам виноват. Бушлаты, правда, выдели всем - б/у, переданные словацкой армией.

Ещё ротный предупреждал, что и бронежилетов на всех не хватит, и предлагал (уже не таким требовательным тоном) тем, кто состоятельней, купить за свой счёт. Но в последние дни перед поспешной отправкой броники все таки привезли на всех. И даже выдали старинные противогазы и резиновые ОЗК для химической защиты, с дырками по швам. Этот лишний груз приходилось таскать с собой всюду. Правда, уже непосредственно перед выездом на позицию ротный согласился, что ОЗК можно и не брать (хоть от дождя он мог бы и помочь).
Выдали ещё карематы и спальные мешки, но разношерстные, так как все это из вещей, пожертвованных волонтёрами.

Итак, первые две недели мы обустраивали свой быт, а чаще всего просто "шароёбились" (Мат, кстати, неизменная часть речи военного на любом уровне и в любой ситуации - разве что в тексте присяги его не было, а так и приказы, и инструкции не обходились без него. Тем более, раз ненависть к врагу не раз официально облекалась в матерщину на рекламных плакатах и дорожных указателях, то в казарме и на плацу сам бог велел. Мат и табачный дым проникали повсюду, как обязательный фон и атрибут.)

Где-то на третьей неделе начались занятия. Первые два дня были толковыми: показали как разбирать автоматы Калашникова, затем - ещё научили пользоваться ПКМ или любовно "покемоном" (пулемётом Калашникова модернизированным) и двумя видами гранатомётов. Не совсем было понятно, зачем на блокпостах гранатомёты, и почему всех по отделениям записали в документах как стрелков, гранатометчиков, пулеметчиков, связистов и санитаров, но дополнительные знания никогда не помешают, верно?

Затем показали, как большой резинкой (такой часто закрепляют груз на "кравчучках" и велосипедах) останавливать сильное кровотечение. И пояснили как передвигаться группами с автоматами. Затем мы ещё несколько недель только "закрепляли" полученные знания: ходили гуськом с автоматвми или иногда с имитируюшими их палками по заброшенному полигону, или просто "шароёбились" и грелись на солнышке, когда кто-то из так называемых инструкторов говорил честно: "Пацаны, идите имитируейте какую-то деятельность, чтобы начальство вас не заёбывало". Другие, более "сознательные", настаивали на том, чтобы мы "закрепляли" полученные "знания" и ходил гуськом с автоматами. Они повторяли при этом многозначительно: "Ребята, будьте внимательны, от этого может зависеть ваша жизнь".

Инструкторов на нас, убогих, явно не хватало. А те, кому поручали проводить занятия, не знали толком, что делать. Что неудивительно, ведь почти все командиры взводов (да и сам ротный) не служили никогда, у них в лучшем случае была военная кафедра в ВУЗе. Половина, если не больше, всего личного состава нашей роты (уверен, что и всего батальона) никогда не служила.

Медиком был флегматичный и равнодушный парень Антон, в прошлом, кажется, ветеринар. Свое первое занятие он вёл в таком духе: "Вот эту херню, хлопцы, надо вставлять вот в эту поебень"... "Если рана в шею, то тут вы ничего поделать не можете. Тут и опытные врачи не всегда помогут". "Перелом таза можно распознать по характерному хрусту при нажатии. Для таких случаев используют специальную шину. Но у вас её не будет". "Более серьёзной помощи вы не окажете, ваша задача - оттащить раненого в более безопасную "жёлтую" зону, где помощь будут оказывать такие как я". (Что мало утешало. Но мы не очень расстраивались из-за такой "компетенции" нашего медика - никто же не думал всерьёз, что отправится скоро на поле боя. Так что эти занятия давали возможность хорошо посмеяться и не так люто скучать.)

Кто-то из офицеров нашел материалы по боевой подготовке в учебниках, написанных невнятным канцелярским языком. Распечатки с этими общими сведеньями про дозор и сопровождение колон бронетехники я, как человек с высшим образованием, читал с листов засыпающим на лужайке бойцам. Из бронетехники у нашего батальона были только автобусы и старые ЗИЛы, так что строгий слог казенного учебника не доходил до сердца слушателей.

Старшина подошел к делу живее: он смотрел перед занятием массу видео на Ютубе и доносил все простым языком со здоровыми дозами матов. Но и это казалось нам либо далёким от наших задач, либо недоступным без длительной практики. Так что все это просто превращалось в дружеские беседы о том, кто что слышал про мины и растяжки, снайперов и засады... Когда даже густой сигаретный дым не скрывал вялых выражений лиц, Старшина повторял лейтмотив: "От этого может зависеть ваша жизнь ".

Кроме редких бесед о том, как кого-то из Ютуба или воспоминаний АТОшнмков рвануло так, что "только писюны разлетелись", и "закрепления" ходьбы гуськом и в шахматном порядке (что, правда, случалось не часто), через полмесяца нас начали раз в неделю вывозить на полигон пострелять. Я так понимаю, что в каких-то военных методичках указано, сколько раз солдат должен понажимать на курок, чтобы его можно было признать готовым к боевым действиям. Так что я раз три был на полигоне и выстрелял в целом около 70 патронов (и один раз метнул учебную гранату - если не считать того занятия, когда мы швыряли камнями в окна заброшки на мусорнике, который раньше был танковым полигоном), и, следовательно, был к апрелю уже готов к активной боевой деятельности.

Мы по очереди тройками стреляли стоя, затем - с колена, затем - бежали лечь и стрелять лёжа (при этом надо было не забывать, когда снять с предохранителя, а когда перещелкнуть затвор и проверить не осталось ли в автомате патрона - мы слегка путались, начальство слегка злилось и покрикивало на "долбоёбов", так что мы старались ещё шустрее, уже не заботясь о меткости или прицельности, а лишь о формальной гладкости этого упражнения. Замполит (почему-то называвший себя психологом) оставался доволен и говорил снисходительно: "В стране война, нет времени учиться. Так что - в бой!"

И нас кормили прямо на дождливом полигоне волонтерской тушёнкой, волонтёрскими яблоками и даже шоколадом из гуманитарки. Что, надо сказать, поинтересней слипшихся макарон, разваренного в крейстер холодного риса и пустых супов в нашей столовке.

К середине марта, кажется, воздушные тревоги стали регулярно звучать и в далёком Закарпатье. Во время тревог мы должны были рассредотачиваться по территории части (чтобы ракета не убила за раз всех сразу) и лежать прижавшись к земле (чтобы осколки пролетели не задев наши казенные тела). В нашей части почему-то не было бомбоубежища, и нам по несколько раз каждую ночь приходилось разбегаться по плацу и спортивной площадке и припадать к земле. Со временем мы поумнели и стали брать с собой во время тревог карематы и спальники, теплее одеваться и запасаться конфетами и сигаретами. Но ум приходит с опозданием, и вскоре почти все жутко кашляли, захлебывались соплями и температурили. Медики считали все, что слабее 40-градусной горячки, пустяком (что уж там - даже прибывшего в часть с короновирусом сочли пригодным немедленно приступить к службе и отправили в наши битком набитые казармы - в стране война, и нам не до санитарных норм и прочих нежностей), так что мы стоически подавляли кашель и глотали слизь, собираясь на ритуал построения, где мы поднимали свой патриотический дух криком "Хуйло!" и ждали, когда офицерский состав посовещается в сторонке и разойдется по своим взводам, чтобы донести до на предстоящую задачу: "Короче, пацаны, сейчас пойдём закреплять вчерашний урок. До обеда. А потом будем чистить оружие".

Стоическое презрение к бренному телу ради служения высшим целям приводило, как ни досадно, к острым и хроническим болячкам. Но и это не останавливало нас. В начале апреля, уже устав ежесекундно глотать сопли и мешать товарищам по ночам чудовищным храпом, я показался настоящим врачам. Они решили, что у меня хронический гайморит и острый трахеобронхит, и прописали антибиотики и много прочего. Но через два дня был запланирован марш-бросок и стрельба на полигоне, так что я вместе со всеми другими относительно здоровыми бойцами (раз я не лежал под капельницей и не горел в жару) потопал под затяжным дождиком пять километров к полигону и столько же назад. Сушить промокшую одежду и обувь было особо негде (к тому времени нас из тесных казарм части переселили в пустующее общежитие, где было ещё тесней и неуютней), так что штаны, например, я сушил на себе. Зато на следующий день щедро отпускали в "увал" (увольнение с вечера до утра), если у кого остались на то силы.

Вообще в увал отпускали редко и непредсказуемо: иногда за провинившегося пьяницу из другой роты (которая к тому времени была расположена в другом месте, отдельно от нас) увала на выходных лишали всех нас. Иногда это казалось просто капризом комбата (хотя откуда мне знать скрытый смысл далекоидущих планов командования?).

В первой воинской части, как я уже говорил, было тесно. Быстро сколачивали двухярусные кровати, но они ещё быстрее заполнялись свежим уловом Ужгородского военкомата, который подвозили иногда и среди ночи. Однажды я встал среди ночи сходить в туалет, и с трудом пробрался в темноте среди спящих на полу новобранцев. Кровати сколачивали все быстрее, вскоре они заполнили все комнаты и подсобки, выстроились плотным рядом в коридорах. Славный Пятый стрелковый батальон обретал полноту формы. На сто с лишним человек одной роты приходилось два умывальника на этаже, на более чем четыреста бойцов батальона было две душевые кабинки (позже, кажется, три) и одна стиральная машина. Зато раз в неделю водили в баню (собственно большую комнату со множеством душевых кабин) и дарили носки и трусы с надписью "ЗСУ".

После ракетных ударов во Львовской области было решено увезти солдат с легко опознаваемой части и рассредоточить по общежитиям и пр. Сначала расселили в отдельных комнатах, где было жутко холодно, но зато просторно. Но через пару дней решили, что стадом легче управлять, если оно в одном загоне, и создали в больших комнатах (видимо, актовых залах) на первом этаже "кубрики". Привезли все те же двухэтажные кровати, но тут уже пришлось селиться плотнее - по три человека на два матраса (что ещё больше сплотило наш коллектив). Случались, к сожалению, и в этой братской коммуне досадные инциденты: ссоры за место для вещьмешка под кроватью или неразбериха, где чьи бушлаты или обувь. Но в армии рано постигаешь важный принцип: "Не спиздили, а проебал". И это учит личной ответственности и бережному отношению к вещам.

Наш моральный дух поднимали не только ежедневными криками на построении, но и силой искусства. Однажды в часть привезли Виктора Павлика, который попел в холле под гитару и пофоткался с народом. (Самые мнительные решили, что такая непомерная роскошь - признак скорой отправки, но и тут ошиблись.) Вообще ходило много слухов и спекуляций. "Ну, не могут нас внатуре отправить на передок, мы же нулячие!" "У нас нет бронетехники, нас будут использовать на блокпостах и в охране". "Нашими будут по-отдельности пополнять другие части, и только теми, кто сам согласиться ехать ТУДА". "Никого из наших не обучали работать с "джавелинами", а без этого точно не отправляют в зону боевых действий"... и т.д. и т.п. Много было гипотез и догадок, но реальность превзошла их.

Перед Пасхой планировались три дня учений в полевых условиях: выкапывание укреплений, создание землянок, здоровый сон на свежем воздухе в лесу, имитация дозоров и боев, ну и, заключительный, видимо, по старой методичке, день стрельбищ на полигоне. Все указывало на то, что на Пасху нам дадут ещё побывать дома (вернее вне стен части), а потом куда-то отправят. Даже ещё одно культурное мероприятие тревожно разбередило души: в воскресенье за неделю до Пасхи, когда мы едва успели съесть две ложки первого, в столовую влетел командир взвода и погнал нас строиться. Колоной по двое нас тут же повели в институт культуры и искусств и усадили в актовом зале. Сначала танцевали в национальных костюмах студентки этого самого кулька ("Пусть ребята попускают слюни", - шутил кто-то в штабе.), затем другие студентки спели патриотических песен (в которых традиционные тропы "козаков" и "калиново-соловьиных нэньок" сплетались с новым телевизионным сленгом вроде "прилетело", "байрактары" и какие-то смешные оскорбления в адрес врагов. Потом выступил солист группы "Шабля", который умел говорить человеческим голосом и петь звериным рыком. "Шабля", как мы узнали, уже с начала АТО нашла свою нишу и ездит с боевыми и иногда тоскливыми песнями по воинским частям всей страны, поддерживая боевой дух козацкий. После концерта нас угостили печеньем и выпечкой с кофе, после чего мы спокойно вернулись к своему остывшему супу и загустевшему второму.

Накануне "выпускного" полигона усилилась административная и хозяйственная суета: стали спешно выдавать древние ОЗК, аптечки (внутри которых только бинты, марли и лейкопластыри), по одному хорошему импортному турникету (вместо трех обещанных, правда, но и на том спасибо), которые предусмотрительно не выдавали на руки раньше ("А то вы щас начнёте их крутить, блять, и поломаете ещё до того, как выедете!"), собирать снова военники, составлять очередные списки (с этими списками вообще какая-то мистическая беда - сколько их ни составляют, а все равно выдадут справки с ошибками в написании имен, напутают даты в бухгалтерии, забудут поставить печати или подписи... Жаль, что нет в армии бухгалтеров и деловодов, есть только стрелки и гранатометчики с двумя высшими образованиями, от которых никакого толку)...

И вот наступил вторник, день затяжных учений в полях. Нас по привычке подняли в пять утра, чтобы мы могли терпеливо ждать до восьми, когда соберётся и выедет первая партия. На месте мы уже нарыли завидных ям, почти закончили коммунальный блиндаж, развели огонь и стали ждать, когда доварится мясной бограч, как поступил приказ все бросать и возвращается. Бограч вылит на землю, мы едем в часть. Там нас строят и с сияющими улыбками говорят: "Ребята, наконец-то пришла пора и нам защищать Родину!" Был тёплый вечер 19 апреля. "Собирайтесь, сегодня к ночи выезжаем, когда пригонят камазы. Берите с собой только самое необходимое: ОЗК, противогаз, БК (боекомомплект), оружие, перчатки, каремат, спальники, трусы и пару носков... Лишнего не берите!"

Но выехать так быстро не удалось. Поехали получать бронежилеты. Затем всем, как настоящим взрослым, выдели на руки 4 полных магазина (120 патронов, боевых, без лишних бланков и подписей), наши автоматики, сухие пайки на трое суток...

Выехали мы только в среду около двух дня. На двух больших автобусах. В колоне также ехали два камаза: один с личными вещами, другой с дополнительными БК, пулеметами Максима, лопатами, пилами и прочими инструментами пехоты и кухонной утварью... Ещё ехало в легковушке начальство с пистолетами на поясах, и пару грузовиков подряхлее...

Никто не говорил куда и с каким заданием мы едем. "Ребята, не скажу. Потому что сам не знаю. Вот честно, не знаю", - клялся капитан, командир роты, не служивший раньше.

Ехали мы очень медленно: то кто-то оставал от колоны и его приходилось ждать, то "закипал", а потом и вовсе потребовал ремонта один из грузовиков, потом - другой... Понятно, что на фоне этих задержек, командира раздражали просьбы солдат остановиться, чтобы сходить в туалет, или покурить, или поесть. Он не раз сурово пресекал эти капризы. К концу первых суток мы только едва покинули Закарпатскую область. На вторые - выехали из Иванофранковской. Все гадали и переговаривались, что маршрут указывает на Днипро.

Ротный велел взять с собой в автобусы только по одному сухпайку (да и где в противном случае поместились бы противогазы и прочее), но он закончился быстро, несмотря на поразительную непритязательность компонентов (хоть и назывался броско "Паляница" и был изготовлен Великобританией для героев Украины: бесвкусные сосиски, простенькая тушёнка (без гарнира или хотя бы хлеба), орешки ассорти, чёрный шоколад и неплохой десерт из овсянки со вкусом карамели и ириски. Ещё был пакетик растворимого фруктового напитка и таблетки, которыми можно очищать воду).

Тяжеленные броники и прочие нужные вещи оставляли мало места, так что сидели в скрюченных позах, так же и спали. На второй и следующие дни пришлось проситься в магазины, где местные жители бесплатно отдавали нам много всего, да и вообще щедро выносили нам бутлированную воду, кофе, еду, пасхальные булки, яблоки и пр. Кто-то пытался совать деньги. "У меня самого сын сейчас там", говорил один из них. Было немного стыдно принимать это незаслуженное участие и помощь. С этими смешанными чувствами мы и ехали в неудобных позах, жуя колбасу и тушёнку вместе с пасками за частым неимением хлеба.

Транспорт ломался, поворачивал не туда, нетерпеливые солдаты просились по нужде, ссорились из-за очереди на подзарядки телефонов у водителя. Пейзаж менялся.

К Чистому четвергу мы изрядно задеревенели и завонялись. Кто-то на привалах вытирал голые стопы влажными салфетками.

В предпасхальную субботу мы наконец въехали в Днипро, однако проехали его и пошли по Донецкому шоссе. Каждая развилка заново будоражила уставшие мозги. На выезде из города мы остановились и долго стояли (что дало возможность полноценно высраться).

После совещаний командиры донесли до нас план дальнейших действий. Мы, мол, почти прибыли, но последний этап пути будет местами проходить очень близко от линии фронта. Мы едем на помощь какой-то части, ждущей нас на другом краю ночи. Мы выедем в темноте, одев броники и каски, держа в руках заряженные автоматы. Автобус будет ехать медленно и с открытыми дверями. Часть солдат будут смотреть в окна, и если заметят вспышки, то автобус останавливается, и все его резво покидают и залегают за ним на дороге. "На обочину не выходить. Там может быть заминировано!"

Я так был измотан этой бесконечной поездкой, что воспринял все с аппатией и едва ли не засыпал. (Задание было сформулировано четко и кратко, но все равно напрашивались вопросы, вроде: "А что делать, если после того, как мы належимся на асфальте позади автобуса? Атаковать тех, кто нападает из темноты, за заминированными обочинами? Идти дальше сквозь ночь, оставив расстреляный автобус? Куда? Ждать подмогу? От кого?") Я отмахнулся от этих празных мыслей и отдался теплому потоку сонной апатии.

Однако мои товарищи почему-то взбудоражились. Ко мне подошёл командир отделения, всегда казавшийся мне умным и опытным. "Мы собираемся говорить с командирами, что мы несогласны с этим приказом". "А какие у вас доводы?", - осторожно подбирал я слова, чтобы не выдать свое удивление: вот это да, не я один вижу абсурдность происходящего! Вокруг меня здравомыслящие люди... (а не винтики, послушные системе)
"Многим приказ кажется глупым, - пояснял Саня, - Есть ли связь с теми, к кому мы идём для поддержки? Знают ли они, что мы идём, и не откроют ли сами по нам огонь? И еще вот: нашего БК (120 патронов) хватит всего на десять минут боя? А что дальше? Да и вообще, как можно нас сразу как котят посылать на такое? Некоторые спрашивают, как мы можем выполнять боевое задание, если у многих в военниках до сих не указано, за какой частью они закреплены?"
"А ты как считаешь, нужно нам идти или нет?" - закончил он.
"Я согласен, что нам туда идти не нужно".
И он ушёл. Но потом вернулся и устроился в кресле, готовясь спать. "Пока никуда не едем. Спим до 4:30, а там будем говорить", - пояснил он.

В четыре утра я ещё с тремя ребятами заходил в наряд охранять по периметру наше место стоянки. Ближе к пяти, в предутреннем мраке между автобусами и грузовиками стали собираться солдаты. С ними заговорили представители власти. Про нас, дежурных, совсем забыли, и никто нас не сменял. Так что я оставался стоять на влажном газоне, с автоматом, влажным от мелкого дождя. Я улавливал только обрывки фраз, которые власть говорила народу. Она говорила спокойно, почти ласково, убеждая и совершенно мягко укоряя. "...я лично знаю полковника А, и он никогда не отдал бы безумный приказ... он беспокоится о каждом из вас... я понимаю, что вам страшно... но там же ждут такие же пацаны, как вы..."

К пол шестого я понял, что нет смысла стоять на посту и приблизился к людному месту. Все двигались и перемещались. "Что ты решил?" - спросил Саня, увидев меня. "Насчёт чего? Я не особо слышал, что тут говорилось". - "Если не хочешь ехать, становись сюда, налево, а если готов ехать - направо".
"Ну я не считаю, что с моим уровнем подготовки стоит туда ехать", - промямлил я и побрёл в левый бок, он же ушёл вправо. Я с удивлением рассматривал обе группы. Левых было больше, но не намного больше, отнюдь не подавляющее большинство. Начальство просило всех выстроиться по три или четыре, и зачем-то пересчитывало серых людей в мокром утреннем свете.

Затем что-то говорили. Мы сели в свои автобусы и куда-то поехали.
"Не переживай, - наклонился ко мне взводный Саня, - ты все правильно сделал".
Я смотрел вперёд молча, борясь со странной смесью чувств. С ходом времени из этой смеси все резче веяло злостью и смехом, недобрым смехом.
"А что изменилось? - спросил я как можно более нейтральным и сонным голосом, - Ты был против, а теперь за".
"Было много непоняток, а теперь все более менее объяснили. С документами разберутся, и никого не отправят никуда без печатей в военниках. Были вопросы про связь с этой группой, она есть. Разведка работает. Наша задача будет прикрывать артиллерию. На первую линию нас никто не пошлёт, - пояснял он, и добавил просто и без особых эмоций - Если, конечно, не наёбуют".

Автобус куда-то всё ехал и ехал. Мы въехали в Донецкую область, угрюмо глядя в окна. Въехали в город Покровск. Тут мы остановились в конце автомобильного моста, и всем сказали выйти и построиться в брониках и с автоматами под этим мостом. Перед нами стояли в пополненом составе политруки, командиры, юрист, ВСПшник... Начиналась вторая часть этой драмы, хор почти безмолвствовал, говорили только олимпийцы. "Мягкий" политрук ответил на какие-то ещё вопросы. Затем заговорил другой кто-то: "Я понимаю, что страшно. Всем в начале страшно. Но обстреляетесь и привыкнете. До вас были группы, в которых некоторые люди вообще раньше не служили, и ничего, теперь... "
"У нас половина не служила", - прогремел кто-то из толпы. "Ничего, - спокойно вёл своё дрессировщик людей, - Вот увидите, что после первого обстрела все пройдёт. Привыкнете".

Потом слово взял ВСПшник (или просто их рупор). Он заговорил о том, что неготовые ехать дальше не поедут. Но с ними будет общаться ВСП. "Ничего такого там не будут делать", - загадочно сказал он и стал перечислять виды уголовной ответственности, умноженной на военное время. Стал намекать на "проблемы" и "пятна позора". Чем больше он говорил, тем выше подпрыгивал во мне мой мелкий бес, мой злобный клоун. Лицо распирала глупая улыбка, я еле сдерживал смех. "Так что я ещё раз попрошу вас подумать, что вы выберете, я хотел бы, чтобы те, кто стоял слева, все таки приняли правильноерешение - снова запел ласковый политрук, - Кто не хочет ехать, перейдите на эту сторону". Никто не двинулся. "Значит, все готовы ехать?" - спросил он уже более торжественным тоном. "Так точно!" - ответил строй, заглушая моё "Да конечно, ёб вашу мать!"
И мы вернулись в наши автобусы и поехали дальше.

Я не очень вникал в пояснения планов, которые давали эти поводыри, но ребята уловили в их речах слово "Бахмут" и что-то прикидывали и обсуждали. Именно там служил в АТО бывалый Витя, и теперь он что-то рассказывал. Мы доехали до Бахмута, но проехав его насквозь, словно на экскурсии, двинулись дальше. Мы въехали в Луганскую область. Мы продолжали ехать.

С позавчерашнего вечера мы на новых "квартирах", но, кажется, все ещё едем. Я сладко отоспался в покинутом заводском цеху на палете под токарным станком. Мы сгрузили свои рюкзаки с камаза, и устроили целый пир из разных консерв. Я спокойно посрал в бетонную канаву, глядя на заводской ландшафт. Я позвонил маме и рассказал, как мы праздновали сегодня Пасху с другом Лёнькой в Ужгороде. Я узнал, что в котельной комнате в отопительной системе ещё осталась вода и ею помыл ноги и постирал носки. Я вывесил их на солнышке. Любая мелочь дарила мне блаженство. Я даже нашёл генератор, от которого другая рота заряжала телефоны и павербанки, и до краёв зарядил свой аппарат. Я жмурился глядя на залитый солнцем бетон и почти безупречно ясное небо. Только на горизонте, там, откуда доносились бахающие звуки (словно великан выбивал гигантский ковер), поднимались полоски дыма.

Только что комвзвода сказал мне, что сегодня весь день отдыхаем, а вечером выезжаем на наши позиции.
У нас может появиться и свой генератор, но, уезжая, мы выключаем и сдаём свои телефоны. Они будут храниться в каком-то ящике. "Всё равно там будет не до телефонов, - резонно заметил он, потягивая свою электронную сигарету, - Да и там, вроде, вообще нет связи, - добавил мой флегматичный взводный, - И воды".
Оставляю текст, как есть, хоть многое можно было бы добавить и что-то подправить (набирал ночью на телефоне). Только что, 26 апреля в 10 утра было построение и официально сообщили, что сегодня вечером выезжаем укрепляться на позициях (что уже сделали вчера и позавчера другие роты, и говорят, приняли там первый бой).

Многие из ребят тешили себя словами командиров про разные линии от фронта, и что мы, мол, не можем быть на первой линии. Но и эти линии, как и волны мобилизации, оказались "условностью", а точнее ложью.
Примерно через час уже отберут телефоны, положат в ящик и фиг знает, когда вернут (и даже не послать весть родным). "А на сколько мы туда едем?" - спросил кто-то наивный из строя в коридоре. "Навсегда, - ответил раздражительный из-за похмелья зам командира роты Святослав, - пока не будет приказа".
Поэтому отправляю все as it is. Я бы хотел, чтобы мой голос был услышан из глубины этого абсурда и ада. Страшна не смерть сама по себе, а бессмысленная и глупая смерть. Мой голос - это то малое, что у меня осталось в лапах этой химеры, этого Советского чудовища, перекрашенного нескоро в желто-голубой.
Если я не вернусь, возможно, этот текст поможет кому-то раскрыть это преступление (и наверное, многие другие).
Но его стоит опубликовать в любом случае - если, конечно, вы, читающие, сочтёте это важным.
Я хотел бы, чтобы мой голос был услышан.

(Продолжение следует)

Глава 2. Карман, полный патронов

В вечерних сумерках 26 апреля наш взвод выехал на позиции. Другие взводы выдвинулись ещё днем раньше и уже, говорят, отхватили пизды. Там, над полями и лесопосадками летали вражеские дроны и находили свежий корм для артиллерии. (Сбить дрон почему-то нашим войскам не под силу.) (Только позже окажется, что дроны могут и ночью фотографировать. Но кто ж это знал-то?) Поэтому мы выезжали на ночь выкопать и замаскировать окопы. "На одну ночь, — сказали нам, — так что много всего не берите. Главное — БК и лопаты". Мы уже к этому времени начинали догадываться, что "нельзя верить людям в военной форме" и все таки захватили с собой рюкзаки и спальники.

И вот мы расселись в дряхлом ПАЗике, как ниндзи-черепашки в своих громоздких брониках (18 кг вместе с разгрузкой с тремя дополнительными рожками), в шлемах и с автоматами. Личные вещи были сложены в задней части автобуса в куче с маскировочными сетками, ящиками патронов, зарядами к гранатометам и лопатами, главным оружием пехоты. Нам предстояло доехать до какой-то точки высадки и дальше пару километров прогуляться с БК и инструментами до конечной лесопосадки. (Через три дня окажется, что можно было подъехать прямо к посадке — когда нас на позициях навестит на своем джипе комбат — но какое же это приключение, если кругом тебя будут подвозить, как ожиревшего туриста? Как сказал мне Саня Росомаха, когда еще в Ужгороде я пожаловался, что неудобно ходить в столовую и туалет с автоматом: "Армия не для того, чтобы удобно!") За рулем ПАЗика был немолодой очкастый Игорь, которого почему-то все звали Шуриком. В темноте, с выключенными фарами и заклеенными лентой габаритными огнями, он должен был следовать за двумя первыми автобусами. ПАЗик долго не заводился, первые два транспорта поехали вперед, и Игорь по имени Шурик стал истерично кричать, что не знает дороги и ничего не видит. Автобус падал в канавы, дергался так, что можно было вывернуть себе сустав, люди роняли вещи, кто-то разбил бинокль, Шурик кричал какими-то сложными матерными конструкциями и мне казалось, что его вот-вот хватит удар. Затем ПАЗик вдруг окончательно сдох. В открытую дверь по-обезьяньи запрыгнул офицер. "Все живо из автобуса! — закричал он, — Быстрее, блять! Берем только БК и лопаты!" В спешке и темноте мы оставили свои личные вещи в чреве заглохшего автобуса. "Быстрей, быстрей! Сейчас может прилететь! Не выходите на обочину, там может быть заминировано! Распределитесь по отделениям! (А в темноте не было видно лица даже рядом стоящего человека) Чего вы, как бараны, все в кучу сбились! Не стоим! Вперед! Вперед! Живей, блять!" И мы пошагали. Сначала по сельской дороге мимо темных хат, потом по тропам в полях, через кустарники, какие-то склизкие склоны, хлесткие лесопосадки и прочие дебри. Шли долго, густо потея, как бронированные жуки, лапки отрывались от тяжести ящиков с БК. Через километров пять кто-то капризно застонал, что больше не может. "Да где же ваш инстинкт самосохранения?!" — возмутился шедший налегке политрук Герман, который все никак не мог найти наши позиции. Когда мы наконец дошли, то нужно было окапываться, но сил уже ни у кого не было. Мы повалились меж деревьев и так лежали до рассвета в скорлупках бронежилетов и в касках, которые за неимением спальников и кариматов хоть немного согревали, временами вырубаясь на пару минут, но тут же просыпаясь от прикосновения мокрой от пота одежды к спине. С собой не было ничего: еда и вода остались в сдохшем ПАЗике. Я даже умудрился оставить в рюкзаке документы и свои запасные рожки с патронами (так как не разжился еще разгрузкой). Патронов мне потом щедро отсыплет товарищ из моего отделения, так что я еще долго буду носить их в кармане моих джинсов.

Утром надо было копать окопы в земле, сплошь нашпигованной корнями кустов и деревьев. Работал я с большими перерывами, так как от работы противно пересыхало во рту, а воды (из бутылки, которой поделилось другое отделение из более счастливого автобуса) было всего на пару глотков. Мучила жажда (голод не очень — так как всухомятку все равно ничего не лезло в горло), но еще сильнее холодящее чувство страха от неизвестности, когда же вода будет. Через два дня прямо под нашу посадку подъедет комбат и даст нам еще одну бутылку воды на 11 человек. Но это будет потом... А пока мы разрубывали корешки лопатами и смотрели в поле, откуда ожидался враг. Ожидался ли точно, не известно — зачем ему идти напрямик по открытому полю — но наблюдать нам велели то направление. Известно было мало: где именно находится враг, где расположены другие наши части, кто и как нас прикрывает, когда ожидать тяжелой техники... Мы жили догадками и слухами. Но и о нас тоже мало кто знал. Мы просто прятались под ветвями от дронов (не понимая толком, наши они или вражеские) и пялились в пустое поле. Где-то через неделю наши ребята напугали клацаньем затворов бронемашину разведки, которая выехала на наше заповедное поле, и их командир нервно раскричался: "Что вы тут делаете?! Вас тут вообще быть не должно!!!" В той же лесопосадке слева от нас сидела какая-то тероборона (которая даже невзначай слегка обстреляла ничего не знающую разведку, но те отделались испугом). Справа и чуть дальше, в полосе, перпендикулярной нашему лесу, сидели еще какие-то наши. Те регулярно палили в кого-то по ночам из автоматов и пулеметов. Больше мы ничего не знали. И еще над нашими головами работала артиллерия: то вперед, то назад, то наша, то их, затихая на час-другой и снова начиная то в полночь, то ближе к утру. Наша лесопосадка была как сетка на теннисном столе, над которой проносится туда и обратно неутомимый мячик. Эта лесная жизнь дала возможность научиться разбираться в звуках разных орудий. Вот это град, это миномет, это САУ, это еще какая-то арта вот такого калибра. Выразительней всего звучит миномет: это долгое (если повезет) свистящее "уууу", которое четко рисует траекторию по небу. "А, вправо пошло!" — можно расслабиться. Если это уканье нарастает и приближается, то у тебя еще есть пара секунд забежать в погреб, окоп или упасть в придорожную канавку, и тогда осколки пролетят поверху, минуя твою дрожащую жопу. Довольно гуманный вид оружия, предупреждает и дает тебе шанс. Другая дальнобойная арта тоже дает как правило два звука: хлопок выхода и грохот прилета. То, что между ними — всё твоё: твои мгновения, чтобы упасть куда-то или вспомнить всю жизнь. Танк не такой. Танк — это мразь, у которой нет звука выхода, а сразу приход. Но танк долго не обрабатывает один квадрат, ему нужно быстро смыться, пока его самого не стали нащупывать длинные пальцы артиллерии. По ночам к звукам добавляются световые эффекты. Особенно красивы фосфорные залпы. Сначала на одном краю ночи вытягиваются светлые ниточки, затем какое-то время — ничего, а потом на другой части горизонта медленно и грациозно спускаются гроздья пушистого салюта. Даже странно думать, что — если угадали с координатами — то где-то там вдали корчатся сейчас горящие тела, которые ничем не могут загасить прилипчивый фосфор, даже прыгая в воду или катаясь по земле...

Вскоре все-таки доставили сухпайки и воду. Другие отделения стали по очереди делиться спальниками и кариматами. А потом и вовсе придумали отправлять нас по очереди в ближнее село (пгт. Тошковка) отдохнуть и помыться. Да и в лесу мы обживались. Окопы стали глубже. Кое-кто возвел целые хоромы с крышей, покрытой пленкой и листвой, с вырытыми ступеньками и полками для гранат и провизии. Разжились газовой горелкой и баловались кофе. Цивилизованно закапывали свое говно на другом краю посадки. Днями лежали на солнышке, отогреваясь после промозглой ночи, оттачивая свой музыкальный слух и отползая глубже в кусты от крика "дрон!" Ну и иногда по ложной тревоге бросались к оружию, когда на наше поле выскочили наконец два танка (наши танки, что мы вовремя поняли и опустили свои гранатометы). Эти дни стали настоящим мастер-классом по минимализму: ты понимал, как мало нужно в жизни, что можно жить только с тем, что на тебе одето и лежит у тебя в карманах. Не просто жить и ночевать лесу, но и держать оборону (так как один карман у тебя набит пульками).

В Тошковке мы отдыхали раз в три дня (по отделениям) в брошенной хате с настоящими кроватями, с колонкой на огороде и с консервацией в погребе. Там даже нашлась литература: "Дети Эммануэль" и "Новый завет и Псалтирь". Там можно было наконец помыться и что-то простирнуть в холодной воде. Там из колонки текла непрерывная струя воды, и на нее было упоительно смотреть. Смотреть на воду, зная, что она не закончится. Даже мыть посуду стало приятным занятием. Я никогда раньше не мыл посуду с таким удовольствием. Не носил безропотно тяжелые сумки с бутылками от родника.

В этой части Тошковки уже оставалось немного жителей, но в хате через одну от нашего "Хилтона" жила молодцеватая короткостриженая бабка, которая стреляла у нас сигареты (Деньги не ходили в тех местах — ни банкоматов, ни магазинов поблизости не было — а вот за такую валюту, как сигареты или тушенка, можно было что-то выменять — например, алкоголь или свежие овощи). "Выношу я мусор, а тут слышу — летит, — рассказывает наша соседка, — я сразу и упала. Лежу и вижу, что мусор вокруг горит". Но несмотря на такой драматизм в речах, жила она как ни в чем не бывало: даже когда по селу лупила артиллерия, бабка продолжала ковыряться в огороде за домом, и там же пасторально паслась ее коза. Только в бескрайних полях жалобно мычали недоеные коровы, которых перед отъездом отпустили на "волю" хозяева — внутренние переселенцы и хозяева-предатели. Кто-то оставил спаниеля в закрытом доме.

В селе было хорошо и сытно. Мы сами варили на костре бартерную картошку или вермишель (почти единственное, чем снабжали нас ЗСУ), зато в погребах и домах можно было найти массу домашних закруток и почти непросроченных продуктов. Командование милосердно закрывало глаза на это мелкое мародерство. "Отличный в этом селе рецепт огурчиков, — говаривал зам командира роты, — я уже не в одной хате пробовал, просто обалденные!" Разживались по опустевшим домам одеждой (проебав свои бушлаты, надо было как-то утепляться для ночных дежурств), предметами гигиены, чашками и ложками. Иногда дверь уже бывала открыта, иногда в дверной замок приходилось стрелять. Какие-то дома были явно покинуты давно и заброшены, другие же — в полном порядке, словно хозяева только что вышли за порог: рассыпаны в серванте детские фотографии, приколот к кухонной стене рецепт десерта, свернута в кладовке пластиковая елка... Ты невольно вспоминаешь, что где-то и твой дом стоит пустой, с твоим платяным шкафом и книжными полками, с твоим любимым креслом, с плакатами, по которым малой учил анатомию человека и с его медалями с чемпионатов по карате...

В селе тогда, в начале апреля, было относительно спокойно (конечно, только относительно — по сравнению с тем, что будет позже), разве только колесила САУшка, которая выберет позицию за чьим-то домом, даст пару залпов и робко спешит прятаться на новое место, потому что через пару минут ее будет искать по селу вражеская артиллерия, искать безуспешно, от досады поджигая пустые (и не очень) хаты. Вот она громыхнула, кажется, под самым нашим домом, так что все вздрогнули. "Пидарасы, — говорит качая головой Каспер, — Это ж только москали за мирное население прячутся...". Ночью по дворам шуршат бесхозные собаки и кошки, мешая прислушиваться во время двухчасового дежурства. А еще ветер звучит так странно, как никогда раньше. Зато такого обилия звезд на небе я не видел уже, кажется, с самого детства. Электричества нет в населенных пунктах на много десятков километров вокруг, свет никто сильно не жжет, маскируясь в ночи, так что широкую видно соляную полосу нашей родной галактики, и россыпи тысяч других звезд, холодно глядящих на единственную живую планету, на которой так мало ценят жизнь...

Снабжали продуктами скупо и редко. Вермишель, тушенки, галеты. Уже эвакуируясь в конце мая, мы провели одну ночь на заброшенном заводе, через который шли поставки, и с удивлением находили там огромные головки сыра, разнообразные консервы, сгущенку... И столько бутилированной воды, что водители заливали ее от избытка в радиаторы грузовиков... Там же, на складе я наконец подобрал себе берцы, которые мне так и не привезли, пока я был в окопах. Зато сейчас еще почти как новые!

Такая пасторальная идиллия не могла длиться вечно, и в наш третий поход с позиций в село, как-то под вечер нас вызвал к себе Борода, командир роты. "Ничего не берите, там все будет" — сказали нам. (Эта фраза уже тоже вошла в армейский фольклор, ее нельзя произнести без улыбки.) Хорошо, что я захватил с собой бутылку воды, иначе нам нечего было бы пить тем вечером. Часть солдат другого взвода уже нарыла новые укрепления на окраине села, на горке, где раньше был какой-то карьер. Мы выдвинулись на ночь глядя, посидели с полчаса во мраке у кладбища, пока командование совещалось о чем-то. Затем из тьмы появились пулеметчики и повели нас на свои позиции на карьере, чтобы мы поддерживали их. Мы шустро побрели по крутым склонам в непроглядной тьме, едва поспевая за проводником. Где-то внутри этой темноты меня с Игорем подвели к двум ямам в каменистом песке. "Тут ваши позиции. Там, в лощине, будет проходить колонна, — темный человек указал рукой куда-то вниз по склону темной горы, — (А может и не будет.) Не стреляйте, пока не начнет работать пулемет. Ты "мухой" умеешь пользоваться?" ("Муха"— это советский РПГ-18. И я, по правде говоря, видел инструктаж по работе с ней, но всего раз и при свете дня.) "Нет," — ответил я голосу из темноты. "Вот, бери в руки, — сказал он, — я тебе наощупь покажу. Вот этой стороной направляешь на противника. Вот за это дернешь — откроются крышки. Тут предохранитель. А здесь красная кнопка, которой стреляешь. Понял?" И "муха" осталась в моих зябких интеллигентских руках. "Так куда стрелять?" — уточнили мы. "Там вон внизу, метрах в 200, по дороге будет идти колонна. Их будет видно. Они без фар не проедут. Но дождитесь, пока вгасят наши из "шведов" (это тоже гранатометы), и пока заработает пулемет. Тогда жахни в том направлении из "мухи" и отстреляй сколько есть из автомата. Только один магазин оставь на отступление. (То, есть и запас из кармана не придется наспех заряжать в рожок, — с облегчением подумал я.). А когда пулемет закончит, отходите вот сюдой вглубь карьера, там вы встретитесь с пулеметчиками и вместе отступите". Я еще попросил показать путь отступления (хоть и было темно), и проковылял немного по склонам, чтобы понять для себя, что к чему. И вернулся в свою яму, положил на траве у окопа "муху", поставил внизу свой АК, присел на дно и попробовал свернуться, чтобы знать, какую позу могу принять во время бомбежки. Вылез и стал пялиться в темноту. Еще раз взял в руки и ощупал "муху". Снова положил на траву. Хотя "там все будет", но спальников и кариматов не оказалось. Зато мне принесли одеяло, и я укутался в него, и стоял с ним на плечах, поверх броника. Спать в такую ночь не хотелось, хоть мы и могли чередоваться с Игорем. Через часа три как-то фальшиво запели петухи из села. Много чего звучит неестественно, когда ты вслушиваешься так интенсивно.

Стоя на своем посту, я думал о том, почему те, кто организовал этот "инвалидский" батальон, чувствуют себя спокойно и безнаказанно. Ведь закончится война, и тогда... — думал я. Тогда те, кто вернется, будут настолько рады, что выжили, что забудут все эти мелочные недовольства, как дурной сон. А те, кто не вернутся — те, уж точно будут молчать... Да и потом, у тебя будет после войны выбор: повторять официальную ложь, согласно которой ты — герой (и тебя, ветерана будут приглашать на школьные утренники, а в пьяной мужской компании ты сможешь бросать как бы невзначай фразы, выдающие, что ты был "там"...), или ты будешь предателем, ноющим о несправедливости в тяжелое для страны время... Мало кто захочет доказывать свою частную правду на фоне шумной пропаганды.

Уже после трех понемногу светало и рельеф вокруг проступал четче. Я видел, что склон подо мной холмистый (так что несложно было бы выстрелить прямо в один из таких холмиков, не зная заранее местности). Дорога внизу действительно проходила в метрах 200 под нами. "Вот она, третья линия фронта", — подумал я, и вытряхнул из дула автомата песок. Колонна так и не прошла той ночью, бой отменялся. Ближе к шести нас сняли с позиций и отвели вниз к Бороде. Там нас угостили кофе, и меня с Игорем вместо отдыха отправили обратно на карьер (видимо, не хватало людей).

На этот раз нас разместили в окопах по другому склону, чуть правее ночных позиций. "Что нам делать?" — спросил я у того, кто привел нас. "Спостерігайте" — лаконично ответил он. Я разместился в новом окопе и стал периодически выглядывать вниз на все ту же дорогу, пытаясь хоть что-то наблюдать. "Не высовуйся" — окликнул меня мой "инструктор". И тут суть его слов дошла до меня — что-то засвистело, и вся гора вздрогнула. Я упал на дно и сгруппировался. Потом бахнуло еще раз. И еще. И еще. Пару минут затишья — и засвистел на свой особый лад миномет. Отработал. И снова гору долбала какая-то артиллерия. Стреляли куда-то рядом, стреляли по нам, гора содрогалась, и мы, черви в норах, вздрагивали вместе с горой, как говно в проруби. Кто-то командирски закричал Игорю: "Сбегай принеси "мухи"! Сбегай найди Йети!" И хотя обстрел затих всего пару минут назад, Игорь вылезает из окопа и бежит. У него немного недоумевающее лицо, но от усталости и недосыпа он лишен сил возражать и злиться. Он возвращается. Снова в гору прилетают снаряды, снова она вздрагивает под нами... Чтобы не вылезать из "домика" в такую непогоду, я поссал прямо в окопе, у входа, и присыпал лужицу сухим песком. Снова лег на дно, пока землетрясение продолжалось. И тут я увидел в небе над собой две почти игрушечные бомбы — они словно зависли, словно остановилась пленка киноленты, и я мог разглядеть две ракетки, точно такие были на пластмассовом корабле в моем детстве. (Позже мне рассказали, что к обстрелу присоединилась и авиация, и эта замедленная съемка — падение авиационных бомб). Они повисели в небе еще один миг - и гора снова содрогнулась...

Потом все все-таки стихло, и нам велели перебраться в ночные окопы. Тут пулеметчиками (и подмогой) руководил Абрамс, в миру учитель физкультуры, очень уравновешенный человек, который толком объяснил, что до сих пор ожидается колонна врага, и рассказал, что делать и каким путем отходить, когда отстреляешь свой БК. План был логичный, но мало радовал: один участок моего пути отступления хорошо просматривался (читай "простреливался") с дороги внизу. Тут мне захотелось еще и посрать. Утренний кофе на пустой желудок после бессонной ночи — все это плохо действовало на мой впечатлительный желудок. А терпеть в ходе боя (которого неизвестно сколько еще ждать) не хотелось... Так что я присыпал песком еще один знак моей боевой доблести, поправил тяжелые лепестки своего броника и стал представлять, как быстренько пригнувшись проскочу открытый участок пути отхода...

Сменять меня никто и не думал (хотя прошло больше обещанных двух часов), но появился Йети, который по-своему меня опекал ("Ты учитель, ты деток учишь. Я не хочу, чтобы ты стрелял") и самовольно велел мне спускаться в село пообедать. Я пообедал у нашей хаты-кухни, и вдруг стала наваливаться усталость, проходили ступор и бесчувственность от бессонной ночи, стали волнами накатывать слабость и страх. Я нашел в дальнем углу сада место под яблонями, где разложил свой броник, чтобы поспать на нем хотя бы пару часов. Но слишком резко било в глаза солнце, слишком неприятно холодил ветерок, и свист мин угрожающе нарастал и летел, казалось, прямо на меня, в любом случае — как-то чересчур близко, как говорил мне мой воспаленный слух. Во мне росла неудержимая тревога. Я поднялся и потащил броник и прочие вещи к дому, в котором ночевал Борода, там, вроде, сейчас должно быть пусто, и можно упасть на чью-то кровать. Во второй комнате я улегся на диван, нашел даже подушку. Внешние звуки мало проникали в дом, но и здесь тревога не давала мне спать: шаги снаружи, чьи-то голоса, и даже скрип дивана преобразовывались в моем мозгу во что-то пугающее. Мне вдруг стало страшно жалко себя. Я подумал, что не увижу больше своего сына. Мне стало жаль его, лишенного моей любви и опеки. Но я понимал, что таким окольным путем пробивается жалость к себе самому, мой страх. И, утопая в волнах этого страха, я, наверное, впервые за всю жизнь, стал всерьез молиться про себя. "Господь и Бог мой, — бормотал я, зажмурившись на скрипучем диване, — дай мне вернуться с этой войны к моей семье живым и здоровым, целым и невредимым. Дай мне обнять моего сына. Прошу Тебя, Господи!" И каким-то чудом мне стало легче, спокойнее. Я заснул и немного поспал. Проснулся я от чьего-то голоса: "Юрка, вставай — война закончилась!" Росомаха постоянно будил меня этой фразой, и каждый раз на грани сна и пробуждения я на миг верил в реальность этой новости или хотя бы надеялся — и, просыпаясь, всегда видел его ухмыляющуюся рожу. На этот раз в комнате никого не оказалось. Я побрел во двор — и тут они стояли, мои ребята — как четыре боевых ангела в своих небесно-серых доспехах: Росомаха, Ворчун, Игорь и Медведь. "Пойдем, Юрка!" — сказали они мне, и я быстро метнулся в дом за броником, автоматом и каской. Мы пошагали дружно к "Хилтону", и я не знал, что будет дальше, но вместе с ними было спокойно на душе. Мы поужинали и выспались. А на следующий день прибежал гонец с новостью, что случился "прорыв" и нашим в лесопосадке нужно подкрепление (да и еды и воды им никто не доставлял со вчерашнего дня, если не дольше). Я нагрузился бутылками с водой и пошагал с этим "легким и приятным бременем" гуськом за своими братьями по оружию. И чувство легкости не покидало меня, пока мы шли вдоль полей, изрытых воронками, и упавших линий электропередач.
(Продолжение следует)

Глава 3. Пиздорезка

"Прорыв" оказался очередной ложной тревогой. Но лесопосадку командование решило оставить (то ли потому, что наши позиции "попалили", то ли потому, что не хватало людей в селе для более важных функций, например, для охраны командира). Наша рота уменьшалась с каждым днем: кто-то шел в отказ, и начальство, не поднимая лишнего шума, держало отказников на базе при складах. Но все больше людей выбывало по причине здоровья — боевая единица, признанная военкоматом вполне годной, трещала по швам и расползалась: туберкулез у мужика, который раньше работал в нашей столовке, перешел в окопах из закрытой формы в открытую — его поспешно увезли; кто-то начал срать кровью; от ношения броников обострялись застарелые травмы позвоночника и дозревали грыжи.

Выходить из лесопосадки велели поспешно и налегке: брать побольше БК и поменьше личных вещей. Но народ был уже умудренный горьким опытом: Монгол нес, например, ящик со всеми консервами, сигаретами и намародеренными кастрюльками, чашками и тарелками. Я не расставался с перешедшим "по наследству" от кого-то кариматом и спальником. Спальник был чудный — толстый, как ватное одеяло, если заползти внутрь его и застегнуть до верха молнию, то оставалось совсем мелкое отверстие, которое я затыкал верхом своей головы в шапке. Когда я разживусь разгрузкой в виде жилетки с тремя запасными рожками, она станет для меня подушкой.
В селе мое отделение разместилось в новом доме, который прозвали "Ранчо". Там я нашел целую полку книг: помимо прочего сборник остросюжетных импортных детективов, "Евгению Гранде" и "Тридцатилетнюю женщину". (На "Пароходе", где базировались радисты, я наткнулся на сборник рассказов Куприна и "Вечера на хуторе близ Диканьки".) В Мирной долине, куда мы отступим позже, будет хуже с литературой: там, кроме совершенно малолетних сказок, попадется "Белеет парус одинокий" Катаева (который я с удовольствием проглочу). Параллельно читал небольшими порциями Новый завет и Псалтирь ("Любите врагов ваших" написано в этой странной книге).

На "Ранчо" мы жили дружно и сытно: на костре варился суп или макароны, из снабжения были тушенки, из окрестных погребов и кухонь — варенья и салаты. По ночам заступали охранять начальство и выставляли свои собственные наряды вокруг хаты, днем нас гоняли по "боевой" тревоге: то загорится трава в поле, и на передних позициях решат, что враг использует дымовую завесу, чтобы начать наступление, то командир забудет передать на пост информацию о прибытии автобуса с ТРО, и его обстреляют наши же, и завяжется небольшой бой, пока не разберутся по трескучим ненадежным рациям и не остановят пальбу. Стрелять по своим (то, что называется милым выражением friendly fire) — это вообще обычное дело на войне. Я не сильно покривлю душой, если скажу, что стреляли по своим мы чаще, чем по врагу. Незнание расположения других наших же частей, неинформированность о планах, отсутствие коммуникации — все это не раз приводило к обмену огнем со своими же, иногда крыла своя же арта (в памятный день 24 мая четыре наши позиции были обозначены у нас на карте как 1, 2, 3 и 4, а на карте артиллеристов они были понумерованы в обратном порядке, снизу вверх, что привело к неразберихе, и, вызвав поддержку, мы сами же попали под раздачу...).

Но и настоящий враг не дремал. Артобстрелы по Тошковке с каждым днем усиливались. Что ни ночь, горела очередная хата, громко и подолгу хлопая раскаленным шифером, что на слух издали казалось автоматной перестрелкой. В небе шныряли дроны, от них прятались под ветвями деревьев, но уже без былого энтузиазма — монотонность притупляет чувство опасности. Кто-то находил в селе бухло и снимал им стресс, кто-то катался по проселочным дорогам на мотоцикле, презрительно показывал дронам средний палец, стрелял по фазанам (которых в тех местах множество)... Один АТОшник от злости и нервозности подкреплял свои крики выстрелом в воздух... А дроны, как трудолюбивые пчелки, жужжали в безоблачном небе, расчищенном артиллерией, терпеливо зависали над скоплениями людей, пересчитывали нас, как цыплят...

Как-то я заступал на ночное дежурство у домика Бороды. С дальних позиций вернулся изможденный от долгого бессменного пребывания в окопах Середа со своими людьми, и они теперь искали, где бы заночевать. "Ты добровольцем пошел, Юра?" — спросил он, тяжело опустившись всем бронированным телом на лавку. "Нет". — "А я задаю всем, кто пошел добровольно, один вопрос: "Пошли бы они снова, если бы знали, то, что знают теперь, побыв здесь?" И все отвечают "нет".

"Единственная польза от меня тут, — говорил мне Дизель (который в АТО занимался ремонтом дизельного транспорта, а теперь копал окопы), — то, что русские потратили на меня какое-то количество боеприпасов, и теперь их у них меньше".

Охраняя в полночь тропинку, которая ведет от карьера через кладбище, я вдруг подумал, как удивился бы я, скажи мне кто в детстве, что я буду когда-то сидеть ночью на кладбище, и при этом мертвецы и привидения будут пугать меня меньше всего... Тонкий месяц клонился к горизонту, где-то вдали потрескивали редкие автоматные выстрелы. Из зарослей выскочило вдруг прямо передо мной что-то зайцеобразное. "Пароль!" —сказал я ему строго, и оно бросилось обратно в кусты.

Через два часа я сменился и прилег в кресле в прихожей командирского домика, вытянув ноги на табурет, кое-как укутывая нижнюю часть туловища в спальник. В темном углу прихожей совсем по-человечески вздыхала невидимая собака. Через два часа надо было снова вставать...

Артобстрелы села усиливались день ото дня. Те, у кого во дворе был погреб, все чаще бегали в него и все дольше в нем сидели. Первыми жертвами стали Андрей (молчаливый бородатый великан, от которого веяло флегматичной кротостью) и Серега (невысокий, юркий, краснолицый, он еще в ужгородской казарме подошел поинтересоваться, что я читаю, и оказался довольно начитанный человеком): они спали в казарме рядом и сидели долгий путь в автобусах через всю страну вместе, и тогда на дежурстве у радистов они тоже были вместе, когда в трех метрах от них взорвалась мина, прилетевшая слишком быстро, так что они не успели далеко убежать. Осколки перебили ноги, раздробили таз, раскурочили внутренности. Пара осколков даже прошила броник, но основная их часть пришлась снизу, по незащищенной части тела. Один умер сразу, другого, кричащего, еще затащили в погреб, пачкая ступеньки его кровью. Большая лужа запеклась на четвертой, пятой и шестой ступеньках, если считать хоть с низу, хоть сверху. Я знаю это, потому что вечером того дня дежурил на том же "Пароходе" с Монголом, и когда спускался в темноте в погреб или выходил из него, отсчитывал ступеньки и, начиная с четвертой, проходил три следующие, осторожно прижимаясь к стенке. Было неприятно от мысли, что наступишь на человеческую кровь, на кровь людей, которых знал. Мне говорили, кого именно из них двоих тащили в погреб, но моя память устроена так, что я почти сразу вытеснил эту информацию. Я мог бы и сейчас переспросить — но не хочу знать. Той ночью Монгол рассказывал мне в погребе при свете свечи про своих дочерей, которые хорошо учились, но не могут теперь найти нормальной работы, про сына, который плохо учился, но вырос хорошим человеком, про то, как в молодости служил в Монголии (отсюда и позывной), где испытывали какое-то лазерное оружие, плавившее лучом танковую броню. Оружие планировали использовать в Афганистане, но вскоре наши войска вывели оттуда. За дверью погреба часто свистело и гремело, так что вылезать наружу не было нужды — под таким обстрелом пехота не полезет. Так что мы тихо говорили при свете свечи, поглядывая на дверной проем. Где-то в доме кричала, умирая, кошка...

Потом погиб Скрипка (такой светлый и позитивный, что я не могу вспомнить его раздраженным или злым, помню только улыбающееся лицо). Во время боя Вася перебегал из одного укрытия в другое и попал под пули. Обстрел шел массированный, и наши отступали, прикрывая другой отряд. Вернуться и забрать тело не удалось — Тошковка постепенно переходила под контроль врага. Из-за отсутствия тела (хотя и были рапорты очевидцев, которые видели его смерть) военокмат зачислил Скрипку в без вести пропавшие и даже не удосужился сообщить его жене. Где-то через неделю она позвонит одному из наших (телефоном которого пользовался однажды Скрипка) и попросит, чтобы Вася перезвонил ей. "А он уже никому не перезвонит", — брякнул подвыпивший товарищ. "Это что, шутка такая?" — спросили на другом конце провода. Был ли корыстный умысел в бездействии военкомата (чтобы не платить как за погибшего, а дешевле — за пропавшего без вести), я не знаю...

Следующий двухсотый — Эдик, которого я лично не знал, он был из взвода пулеметчиков. Говорят, что у него были суицидальные наклонности и две попытки самоубийства в прошлом (что не помешало комиссии признать его годным к службе). Говорят, что его бросила девушка, и он пустил себе в голову очередь из автомата.

Потом взрывом разорвало на части Прораба (который подарил мне тактические перчатки и при встрече всегда в шутку напоминал, что их надо будет после войны вернуть, чтобы я не проебал их). Это было в памятный день 24 мая (но об этом речь будет позже)...
Раненых всех и не счесть.

Вскоре было принято решение готовиться к возможному отступлению. Артобстрел шел так часто и плотно, что мы все реже вылезали из погребов на божий свет, и было не вполне ясно, какая польза от такой нашей "подпольной" войны. В Тошковке оставались только мы (человек сорок, наверное), и небольшой отряд 17-го батальона, который стоял чуть впереди, и который мы должны были прикрывать. Были еще минометчики где-то на другом краю пгт, и где-то совсем далеко наша артиллерия, у которой на исходе мая явно заканчивались боеприпасы — на десять залпов рашистской арты наша отвечала раз или два. Бронированной техники у нас в помине не было. Наши танки мы видели за все время только раз и всего пару минут, когда два их шустро выскочили у нашей лесопосадки, промчались вперед, отстрелялись и вернулись назад. (Хотя в Бахмуте стояло много техники и концентрировалось много наших войск, нам почему-то поддержки не давали.) Поддерживала нас только наша арта, но теперь и у нее иссякали силы. Что творилось в мире, почему иностранцы не дают Украине вооружения, какова ситуация на других участках фронта, и насколько плотно смыкается кольцо вокруг нас — этого мы не знали, Интернета и телефонной связи давно не было, да и вообще электричества, кажется, не было во всем районе...) Было решено: если начнет отступать семнадцатка (около 15 человек, которым уже который день обещали прислать пополнение), то отступим и мы. Для облегчения отхода, вперед, до Хилтона (промежуточной базы в селе) отправили первую группу из раненных и мало полезных бойцов. Кто-то милосердно включил в этот список и меня — видимо, даже после всего моего курса обучения и боевого опыта я не производил впечатления матерого боевика. Отправили людей с обострившимися болячками, с лишним весом, с посттравматическим стрессом (который, в принципе, у наших врачей считается просто капризом и симулянством: Артур, который за годы службе на гражданском флоте пережил и шторма, и бури, после того, как воочию увидел искореженных миной товарищей, несколько дней почти не выходил из погреба и даже в относительно мирном селе через неделю все еще дергался от любого шума и снова бежал в подземелье). Мы вышли, нагрузившись всем полезным скарбом, через густые кусты у облезлого командирского домика, через кладбище, мимо карьера, изрытого, как швейцарский сыр, по раздолбанной бетонной кладке через ручей, сквозь посадки со сломанными пополам деревьями, по сельской дороге в ямах, мимо дырявых, как терки, металлических ворот и обгорелых сараев, мимо беспризорных котят и ничейных коров...

На следующий день в село проникла сепарская ДРГ. Это я уже знаю только с чужих слов, так что опишу без подробностей, только главное. Наши СМИ обычно изображают врага тупым и трусливым, здесь мы этого не наблюдали: в село зашло всего с десяток легко вооруженных людей, которые ловко терроризировали нас и полдня уходили от преследования и зачистки. Люди в черном открывали огонь (из пистолетов или чего-то с глушителями) по нашим домам, чтобы мы обнаружили себя, и чтобы выманить нас на хорошо пристрелянные артой точки на дорогах. Они стреляли и тут же скрывались за сараями или в одичалых садах и посадках. Охота за ними и пальба по зарослям продолжалась несколько часов, но диверсанты все равно ускользнули...

Следующее утро принесло еще более неистовую бомбежку (похоже, дроны-таки высмотрели все, что нужно, а ДРГ подтвердила, где именно сидят жалкие группки неуклюжих солдат). И враг пошел в наступление. В одном месте нашли брешь в обороне, и в село зашли танки. Подтягивала свои огневые позиция и их пехота с пулеметами. Тогда-то и начали отступление и семнадцатка, и наши. Тогда мои ребята выносили тело Эдика, выносили под артобстрелом как со стороны врага, так и от наших, которые хаотично искали по селу танки. Тогда погиб и Скрипка (но его забрать не удалось).

Я отходил с первой группой (те, кто сидели на Хилтоне), и тогда еще было относительно спокойно — разве что Коля Босс случайно нажал на курок пулемета и пустил очередь себе под ноги, так что мы немного поплясали на виду у изумленных местных жителей и малость взбодрились. Шли долго, до пятиэтажек, чернеющих пустыми выгоревшими окнами на другом конце пгт. Там нас в сумерках забрал наш КамАЗ, мы погрузились в кузов и поехали по тряской дороге. "Дрон! — закричал кто-то из особо впечатлительных, заметив красную лампочку над нами, — Быстрей! Едь быстрей!" — затарабанили в кабину водителя. Но куда уж быстрей в густеющей темноте с выключенными фарами. Однако добрались мы благополучно. Добрались до села с красивым названием Мирная Долина (где действительно еще было мирно, и где осталось еще много жителей, целых семей, подростков, кучкующихся у закрытого магазина, детей, катающихся на велосипедах, где на воротах домов сообщалось меловыми буквами, что тут можно купить рассаду сезонных овощей, и где уже помалу осваивалась наша САУ).

Совсем и давно заброшенных домов здесь было немного, и мы жили в довольно просторном доме с евроремонтом, где раньше жил какой-то любитель акустики (так много было повсюду колонок разной величины, что на некоторых из них мы сидели в постройке наподобие летней кухни).

Постепенно день за днем выводили и остальных наших ребят, но совсем отдавать Тошковку и не думали. К тому времени от всей нашей третьей роты оставалось едва ли 40 человек (часть сидела отказниками на складах, многих уже ранило и контузило, почти не осталось командиров и просто даже старшин), но нас гнали назад, на оставшуюся полоску Тошковки, копать укрепления и держать оборону. Ходили слухи, что комбат не докладывал наверх о реальном плачевном состоянии своего горе-батальйона, и что комбриг соответственно "нарезал" ему задачи, как для полноценной боеспособной единицы. Другие говорили, что командование хочет во что бы то ни стало продержаться ровно месяц в зоне активных боевых действий, чтобы всем получить статус УБД (участника боевых действий). Как бы там ни было, но нас вновь и вновь группами гнали посменно в окопы на улицах Тошковки, без тяжелой техники, и даже без командиров. Боеспособных и несломленных духом оставалось все меньше, и их подолгу некем было сменить. Так что и они наконец взбунтовались и под разными предлогами отказывались возвращаться. Писали рапорты с просьбой отправить на обследование и лечение (а многие действительно заработали помимо "легких" контузий гаймориты и травмы опорно-двигательного аппарата от резвых прыжков в брониках в окопы): какое-то время начальство объясняло, что вывезти в больницу не получается из-за того, что сильно обстреливается дорога на Бахмут, позже стали понемногу отвозить туда, но оказалось, что там только пункт экстренной помощи, и узких специалистов там не было, а дежурные врачи отказывались давать дальнейшие направления, если у тебя не была оторвана рука или нога, так что "симулянтов" возвращали назад в Мирную долину и отправляли обратно в окопы Тошковки. "Ребята, отсюда можно выехать только двумя способами, — пояснял Свят, временно исполняющий обязанности нашего командира роты, который был в больнице, — двухсотым или трёхсотым". (И без лишних пояснений было понятно, что "трехсотый" — это не царапина от осколка, а какая-то тяжкая форма пожизненной инвалидности.)

В ответ на ропот и частые рапорты 22-го мая командование сымитировало демократию и составило списки тех, кому нужна медицинская помощь, и тех, кто в принципе (с оговорками, обещаниями и уговорами) были готовы выходить на позиции. "Понятно, что Юре с его зрением в минус восемь нечего делать на передовой, — говорил Свят, преподнося это как забавное недоразумение (хотя весь батальон был таким недоразумением), — так что он уже побывал с нами и с него хватит..." На следующий день я нашел свою фамилию в списке тех, кому было приказано выдвигаться в Тошковку (предположительно всего на 2-3 суток).

Вечером, перед отправкой, была возможность получить на пару минут доступ к Интернету в командирском дворе. Там я наконец прочитал сообщения, накопившиеся за неделю от жены. Они получили наконец у себя в Германии посылку, которую я отправлял больше месяца назад из Ужгорода. Я давно мечтал приучить сына читать самостоятельно, но заставлять не хотелось, потому что "насильно мил не будешь". Он умел читать еще до школы, и мы каждый день вместе читали хотя бы две странички из иллюстрированной детской энциклопедии. Каждый вечер, когда он уже лежал в постели и готовился ко сну, я читал ему вслух какую-то сказку (братьев Гримм, скандинавов с их муми-тролями, Даля, а позже "Хоббита", все части "Волшебника изумрудного города", пока мы не наткнулись на золотую жилу в виде Гарри Поттера). Он жутко полюбил приключения учеников Хогвартса. После каждой части мы смотрели под сладкий попкорн соответствующую экранизацию. Зимой 2022 года мы начали "Орден Феникса", затем началась война. Из воинской части в Ужгороде я иногда отправлял ему аудиофайлы, на которых начитывал следующие пару страниц, чтобы жена ставила ему послушать на ночь. Но часто это делать не получалось, да и будущее не сулило постоянного интернета. Так что еще из Закарпатья я заказал по почте и переслал ему три оставшиеся части нашей любимой серии книг. Я собирался позвонить и объяснить ему, как важно читать самому, и поощрять его какими-то деньгами за каждую страницу. Этого сделать я не успел. Но из полученных сообщений я узнал от жены, что книги прибыли. И что Коля сам, без уговоров и поощрений, взял и стал читать — и прочитал за два дня 50 страниц, и не мог оторваться, и спрашивал у мамы, можно ли взять книгу в школу, чтобы читать на переменах... И я был благодарен за этот подарок, за этот луч света сквозь плотные мрачные тучи, когда прочитал эти сообщения перед тем, как сесть вместе с тремя другими "черепашками-ниндзя" в "Ниву" и отправиться в вечерних сумерках 23-го мая еще раз в еще не до конца разбомбленную Тошковку... Выезжали несколькими партиями (по несколько "коробок карандашей", как обычно говорили в сообщениях по рации): кроме меня в этот раз ехал и "моряк" Артур с "железными нервами", и Ворчун, которому за месяц до мобилизации вмонтировали в позвоночник металлические штыри и рекомендовали два месяца реабилитации, и Туман, который всегда в беседе хвастался своим семнадцатилетним наркоманским стажем (что мало впечатлило военкомат) — ему, правда, не хватило места в машине, и его оставили до следующего дня; ехало еще несколько "здоровых" и "натренированных" бойцов... Высадили на сельской улочке почти рядом с ярко горящим домом, освещавшим изрытую воронками дорогу, и повели через дворы и огороды разводить по разным позициям. Меня с Ворчуном отвели на самую дальнюю, куда мы явились в полной темноте, так что даже толком не видели входа в блиндаж, в который следует бежать в случае обстрела. (Прибывать на новое место в темноте — это всегда гарантия массы сюрпризов: с утра оказывается, что именно там, где ты ссал под забором, были сложены гранатометы.) В этом дворе, из которого просматривалась часть дороги, по которой мы когда-то уже отступали, дежурили еще физрук Абрамс и Вовка "Оружейный барон", и у них даже был небольшой прибор ночного виденья (той ночью я в первый раз подержу такое чудо техники в руках). Заряда в приборе хватало ненадолго, так что советовали смотреть не чаще, чем раз в десять минут. Видно было хорошо (как копошится в огороде собака), но от яркой картинки зрачок сужался, и потом какое-то время все вокруг для невооруженного глаза было мутным темным пятном. Абрамс объяснил, что по дороге могут идти и гражданские местные жители, и наши солдаты из другой части... "Но для того, чтобы они сказали пароль, они должны практически поравняться со мной. Я же не пойму издалека, чьи они... — озадаченно сказал я, — Что делать, если я вижу группу людей в военной форме?" "Буди нас", — ответил Абрамс, и они с Бароном ушли подремать в холодной хибаре. Несмотря на конец мая, изо рта шел густой пар.

Подаренные Прорабом тактические перчатки плохо грели, так что я по привычке засовывал ладони себе на грудь под броник. Мы посменно дежурили по двое, выглядывая из-за дерева на дорогу. Той ночью никто не шел, даже гражданских не было видно. (Позже мы узнаем, что диверсанты уже давно проникли в село в гражданской одежде и расселились по нескольким пустующим хатам, и только ждали следующего утра).

Я даже умудрился отключиться на чуть-чуть в домике, хотя спать, как черепаха в панцире, было неудобно. Ворчун так и не смог заснуть той ночью. Утром, когда откуда-то вернулся Абрамс и угостил нас печеньками, к нашему забору подошел местный мужик и стал просить помочь: его толстенная свинья (двести кило) упала в бассейн во дворе, и сам он никак не может ее вытащить, хоть и подсовывал ей какие-то доски. Абрамс предложил использовать веревки, и они с Ворчуном пошли на помощь местному населению, оставив на посту меня, и вернулись только через полчаса, наполненных истошным свиным визгом. Кажется, все у них получилось...

Потом появился Прораб и повел нас с Ворчуном на новые позиции. Шел он уверенно и решительно через дворы и открытую местность огородов, чем, видимо, рассердил дронов, потому что очень скоро начали бомбить всюду, где мы пару минут назад проходили. Он привел нас к дому, чтоб мы передохнули, но тут же услышал по рации новые инструкции и забрал нас к окопам в посадке. Сначала мы оказались в довольно мелком и узком окопе, в котором едва умещались вдвоем, и который плохо прикрывала пара веточек с пожухлой листвой. Но вскоре справа послышался голос Абрамса, который сказал, что еще дальше правее есть хороший окоп. Туда мы и переместились (и очень хорошо сделали, как оказалось: позже первую нашу позицию накроет очень близко — а спрятаться в той мелкой яме от осколков было мало шансов). Новый окоп был длинным и глубоким, я мог стоять, почти не сгибаясь, в боковой стенке была большая ниша, устланная кариматами, напротив — еще ниша поменьше, где хранился хлеб, консерва и граната. Сверху — густые ветви деревьев и кустов. Отличный был окоп, пятизвездочный. Ворчун погрыз сухую мивину и даже вздремнул немного в боковой нише, но долго отдыхать не смог — все чаще и чаще приходилось выпадать из ниши и прижиматься ко дну окопа — арта расходилась не на шутку. Они, похоже, уже знали наши позиции, или просто на всякий случай обрабатывали подозрительную полосу деревьев, прежде чем пускать пехоту — но взялись за нас не на шутку. Стало прилетать что-то с коротким временем прилета и с почти неслышным выходом, так что мы сильно не высовывались. "Москали!" — закричал Барон, услышав сводку с позиции на другой улице, — Приготовьтесь к бою!" И действительно, где-то там, за зарослями справа к звукам взрывов добавилась трескотня автоматов. Мы выпрямились, всматриваясь сквозь листву, и держа свои АК-74 наготове. Смотреть надо было в оба, так как оттуда же могли бежать и наши — оттуда и правда позже прибегут нервный Кардан (который два дня спустя будет угрожать бросить гранату под машину комбату), перевозбужденный и крикливый Ромашка, а позже и пьяный уже в этот ранний час беззубый Петя (который через неделю бесследно исчезнет из больницы в Днепре)...

Прилетел и повисел над нами любопытный дрон — снова заработала артиллерия. (Говорят, что из-за путаницы в разметке позиций на картах нашего батальона и на картах артиллеристов, наши орудия будут крыть нас тоже — правда, ошибка быстро обнаружится). Стали частенько и близко прилетать снаряды и мины. Мы то и дело приседали на дно, и снова выпрямлялись всматриваясь тревожно в просветы в листве. "Иди-но наперед, Юрка, — говорит Ворчун, — я хоть в бутылку поссу, а то щас обоссусь". Но и на это не было времени — так часто мы приседали и поднимались. Да еще к тому же поднялся ветер. Никогда еще свежий майский ветерок не раздражал меня так сильно: его нарастающий гул в листве заставлял еще сильнее напрягаться — казалось, что это снова летит какой-то снаряд, машинально пригибаешься... но нет, это просто ветер. Снова шумит — а это уже и правда минометный свист, и надо падать... Выждать секунд десять, пока над головой — чик-чик-чик — осколки подстригают листву и веточки — и снова подниматься и всматриваться, сжимая крепко в руках свой советский автомат. "Блин, я бы тоже поссал!" — снова прилёт, снова скорчились на глинистом дне, пока вверху шуршат в зелени кусочки металла. "Ты слышишь, о чем там говорят на рации?" — "Нет, ни хрена не слышу". Снова приседание — чик-чик-чик — шинкуется листва...

Группы диверсантов с бронетехникой шли сразу по нескольким улочкам ниже по селу. А предварительно зачищали себе путь артиллерией и авиацией. С полчаса спустя по рации нам дали приказ отступать. Нельзя было терять ни минуты, так что я оставил на тех позициях уже второй мой рюкзак (но ничего ценного там не было — к тому моменту я уже проебал все, что только можно).

Мы один за другим покидали посадку и поперли через огороды и дворы. "Я же сказал "через зелёнку!" — кричал Барон, но его уже никто не слушал — миномет шел за нами по пятам.

Мы вышли гуськом на улицу, на которой высадились вчера — подбитый дом уже догорел и лишь дымились уголья. Из соседнего двора вышел, не торопясь, мужик в спортивках и спросил у нас таким тоном, как обычно говорят о погоде: "Ну что, хлопцы, все живые?" Но вышли живыми, увы, не все. Прораб, наш единственный командир на позициях, бегал от окопа к окопу, так как не со всеми была нормальная связь. На одной из дорог его настигла мина — и разорвала на части.

Мы дошли до пятиэтажек.
"Кто отдал приказ отступать? — вдруг возмутилась чьим-то командным голосом рация, — Занять круговую оборону!" Но так как было совершенно нелепо становиться в круг посреди открытой улицы, пока тебя ищет артиллерия, то мы пошагали размерено дальше, хрустя битым стеклом под ногами.

У поля за пятиэтажками нас стал партиями вывозить своей "Нивой" Клёпа. Он метался как угорелый, выбрасывая нас на полпути, чтобы вернуться за следующей группой, и зло кричал, что никто больше не хочет ехать: ни медики, ни штабные машины. И продолжал метаться, как спортивный гонщик, спасая нас, прячущихся по кустам.
"Слава Богу, великому и всемогущему!" — скажу я и наконец смогу опустошить свой мочевой пузырь. Ворчун перекрестится, стоя на коленях на лесной траве... Другие будут лежать пластом под деревьями, передавая из рук в руки бутылку воды...

Позже появилась и машина комбата с его тучным водителем за рулем и забрала какую-то группку с середины пути.
"Что, ребята, проебали Тошковку? — спросил водила, — Берите там сзади минералку. И передавайте наперед".

...

Четвертую главу (под рабочим названием "Мой Дюнкерк") я вряд ли напишу скоро (хотя бы потому, что эта фаза все ещё длится и логически не закончена). Однако один спойлер мне хотелось бы сделать сейчас.

Когда мои военные приключения только начинались - и по мере их абсурдного развития - мне долго казалось, что всё это - результат недоразумения, или халатности, или некомпетентности, или коррупции каких-то отдельных лиц или структур: комбата Кисилейчука, или ужгородского военкомата, или военного командования Закарпатья...

Я смутно догадывался, что это проблема не одного только нашего батальона, но масштабы этого пиздеца все расширялись с ходом времени... Я общался со знакомыми по телефону, и говорил с другими солдатами в больничных коридорах Бахмута и на соседних койках в госпитале в Днепре, и в эвакуационном поезде на Иванофранковск... И слышал одно и то же. "Я получил повестку и на третий день был уже на передовой, - говорит парень из Кировограда, - И у нас были тоже люди, которые раньше никогда не служили. Обучались по ходу дела сразу в боевых условиях. От более опытных". Похожее слышу и от мужика из Одессы. И от многих других... Не было бронетехники для поддержки пехоты... Медкомиссия признавала годными абсолютно всех... Схватили на улице и выписали повестку парню, который вышел купить лекарства больной матери...

Моего знакомого Андрея призвали и отправили на фронт, несмотря на артроз третьей степени на обеих ногах. У него с детства был диагностирован туберкулез костей, и пытаясь что-то доказать военным врачам он принёс толстую пачку выписок и снимков с МРТ. "Врачи" со скрипом согласились, что, возможно, это вторая степень артроза, назначили ему 14 дней лечения "под наблюдением специалиста" - и затем снова отправили на фронт...

Слушая все эти истории за две последние недели, у меня оставалось все меньше сомнений по поводу того, знают ли об этом "на верху": главное командования и офис президента... Не могут не знать.

Теперь знаете и вы

Comments

[ioncore]

Да, потому и написал - окопная проза. Жанр непопулярный, презираемый и очень важный.

[panzerbaer]

а вот еще вспомнилось: Hermann Balk "Order in Chaos". Я там безнадежна застрял на ПМВ, но факты совершенно ахренительные ! Ничем не хуже "записок" Gen von Schobert..

[biber551]

Важливо хто пише